С земли и Небесное кажется близким,
Как луговые эти цветы,
И объяснить хочешь смутные блики
Неподдающейся высоты.
Мерой земною мерить не надо бы
Неизмеримость зазвездных полей;
Самоуверенности надолбы
Отбрось от себя, как можно скорей.
До солнца слетаешь, вернешься обратно;
Упали титаны, а ты не титан.
Любит на солнце считать пятна
Самодовольный земной таракан.
Ты идешь по своей тропинке,
Я иду по своей тропе, —
Две несложенные половинки,
В неосознанной пустоте.
Эта видимая наполненность,
Эта беглая слов кутерьма,
Скрыть желают души скованность,
И печаль о прекрасных днях.
* * *
Ушел и Ир, ушел и Крез,
Все уравняются в могиле,
Для них подлунный мир исчез —
Канат смоленный отрубили.
Прошло немало с этих пор,
Но только мало перемены:
Кому-то каменные стены,
Кому-то — серость затхлых нор.
* * *
Ты не вымолишь лишнего часа,
Сколько дадено — то твое;
Никакие людские чары
Повернуть не сумеют полет.
Не сумеют, да и не надо,
Надо то пронести, что есть.
Что глядеть за чужую ограду,
Если свой куст успел отцвесть.
Пыльная эта дорога —
Тянется без конца, —
Может быть кажется только?
Только лишь кажется?
Нет от нее ответвлений,
Такая досталась мне;
Я ее вечный пленник,
Быть до конца с ней.
Мало идти, долго ли —
В полдень ненастный, в зной.
Пыльная эта дорога —
Нету пока иной.
* * *
День покинувший нас — пепелище, —
И, наверно, природа права, —
Он сгорает, как стог, как жилище,
Как весною сухая трава.
Он останется только в памяти, —
Память медленнее горит.
Белый парусник, легкий парусник —
В голубой растворится дали.
* * *
И все равно огорчаешься —
Малый отпущен срок;
Хлещет по сердцу отчаяние,
Как одуревший поток.
Это — от малодушия,
От нежелания знать;
И все равно душит
Смутный предчувствий чад.
Это из опасения,
И от привычки жить.
К жизни любовь посеяна,
Как с этим быть? Скажи?
* * *
Ничто твое не останется;
Все время разрушит твое.
Пришедшему полагается
Ломоть большой — бытие.
Каждый пройдет тропкою,
Каждый уйдет за грань;
Памяти нитку тонкую
Оставит — последнюю дань.
Не следует удивляться
Если порвется струна.
А что поделаешь, братцы?
Жизнь — такова она.
Дорогие читатели! Не скупитесь на ваши отзывы,
замечания, рецензии, пожелания авторам. И не забудьте дать
оценку произведению, которое вы прочитали - это помогает авторам
совершенствовать свои творческие способности
2) Огненная любовь вечного несгорания. 2002г. - Сергей Дегтярь Это второе стихотворение, посвящённое Ирине Григорьевой. Оно является как бы продолжением первого стихотворения "Красавица и Чудовище", но уже даёт знать о себе как о серьёзном в намерении и чувствах авторе. Платоническая любовь начинала показывать и проявлять свои чувства и одновременно звала объект к взаимным целям в жизни и пути служения. Ей было 27-28 лет и меня удивляло, почему она до сих пор ни за кого не вышла замуж. Я думал о ней как о самом святом человеке, с которым хочу разделить свою судьбу, но, она не проявляла ко мне ни малейшей заинтересованности. Церковь была большая (приблизительно 400 чел.) и люди в основном не знали своих соприхожан. Знались только на домашних группах по районам и кварталам Луганска. Средоточием жизни была только церковь, в которой пастор играл самую важную роль в душе каждого члена общины. Я себя чувствовал чужим в церкви и не нужным. А если нужным, то только для того, чтобы сдавать десятины, посещать служения и домашние группы, покупать печенье и чай для совместных встреч. Основное внимание уделялось влиятельным бизнесменам и прославлению их деятельности; слово пастора должно было приниматься как от самого Господа Бога, спорить с которым не рекомендовалось. Тотальный контроль над сознанием, жизнь чужой волей и амбициями изматывали мою душу. Я искал своё предназначение и не видел его ни в чём. Единственное, что мне необходимо было - это добрые и взаимоискренние отношения человека с человеком, но таких людей, как правило было немного. Приходилось мне проявлять эти качества, что делало меня не совсем понятным для церковных отношений по уставу. Ирина в это время была лидером евангелизационного служения и простая человеческая простота ей видимо была противопоказана. Она носила титул важного служителя, поэтому, видимо, простые не церковные отношения её никогда не устраивали. Фальш, догматическая закостенелость, сухость и фанатичная религиозность были вполне оправданными "человеческими" качествами служителя, далёкого от своих церковных собратьев. Может я так воспринимал раньше, но, это отчуждало меня постепенно от желания служить так как проповедовали в церкви.
